«Fontanna w Bakczyseraju», poema Alexandra Puszkina. Przeklad z rossyjskiego
«Fontanna w Bakczyseraju»,
poema Alexandra Puszkina.
Przekład z rossyjskiego
(«Бахчисарайский фонтан»,
поэма А, Пушкина. Перевод с русского).
Вильна, 1826 г. in 8, XVIII и 27 стр.
* starozytny ( польск.) — древний. — Ред.
«Fontanna w Backzyseraju», poema Alexandra Puszkina.
Przekład z rossyjskiego.
(«Бахчисарайский фонтан», поэма А. Пушкина.
Перевод с русского).
МТ. 1827. Ч. 14. № 8 (выход в свет ок. 21 мая — МВед. 1827. № 41, 21 мая.). Отд. 1. С. 310—312. Без подписи.
Рецензируемый перевод, один из первых переводов Пушкина на польский язык, принадлежит Адаму Рогальскому (1800—1843) — польскому литератору, известному впоследствии религиозному писателю, издателю проповедей и житий святых и автору польско-русского словаря (см.; Jakóbiec, Marian. Puszkin w Poisce // Puszkin. 1837—1937. Kraków, 1939. T. 2. S. 115—116) Перевод Рогальского вышел в свет между 14 марта и 10 апреля 1826 г. (ценз. разр. от 13 марта). Хвалебный отзыв о нем был помещен в «Северной пчеле» (1826. № 49, 24 апр.) и перепечатан в «Московских ведомостях» (1826. № 36, 5 мая). Тексту перевода поэмы предпослано обширное предисловие Рогальского и стихотворное посвящение неизвестному, помеченное: «Июнь 1824. С.-Петербург». «Разговор между Издателем и Классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова» П. А. Вяземского, служивший предисловием к «Бахчисарайскому фонтану», переводчиком опущен, выписка из «Путешествия по Тавриде» И. М. Муравьева-Апостола также, кроме заключительного фрагмента, цитируемого в предисловии переводчика.
«Русская литература, — пишет Рогальский в предисловии (с. VIII—XVIII), — богатая переводами старых и современных сочинений и справедливо гордящаяся многими своими писателями, казалось, терпеливо ждала гения, которым могла бы похвалиться и причислить его к отряду тех редких дарований, коими влекут к себе немцы и изумляет Англия. Сей недостаток сверх всяких надежд восполнил Александр Пушкин. Одаренный редкими способностями, мощью духа и воображения, он предстал пред соотечественниками в летучих листках стихотворений, исполненных вкуса и благородного пыла, удивил их превосходнейшими плодами своей и нежной, и мрачной музы.
Кипящие творения Байрона казались недостижимы по новизне и энергии, прелестию которых отмечены они на языке англичан. Но чудесные секреты поэзии, скрытые непроницаемой завесой от присяжных стихотворцев, открыли свои прелести и богатства на глас чарующей лютни Пушкина и сбросили покровы свои пред его гением.
Александр Пушкин *сын Сергея Пушкина и матери-африканки, родился в С.-Петербурге 26 мая 1799 г. Он был определен в Царскосельский лицей, учился в нем до 1817 г. и по окончании курса поступил на службу в Коллегию иностранных дел. В 1820 г. он перешел в канцелярию генерал-лейтенанта Инзова, полномочного наместника в Бессарабии. Его удаление из столицы памятно изданием в свет прелестной романтической поэмы «Руслан и Людмила». В ней проявились необыкновенный поэтический дух, воображение и вкус, обещающие неоценимые богатства литературные.
Содержание поэмы следующее: русский князь Владимир выдает свою дочь Людмилу за молодого князя Руслана. В числе многих ревнивых поклонников Людмилой втайне восхищается колдун Черномор. Уверенный в своей силе, он в первую свадебную ночь, не позволив Руслану стать счастливым супругом, похищает у него возлюбленную. Доблестный Руслан с помощью благодетельного чернокнижника Финна преодолевает неисчислимые, ужасные препятствия, побеждает противников, вопреки стараниям Черномора и колдуньи Наины, вырывает верную возлюбленную из сетей чародея и возвращается с нею и лишенным силы Черномором в Киев, где Владимир в окончание прошедших злоключений дает веселый пир. Автор, как показывает это произведение, хотел пробовать силы в каждом роде и уверил нас, что умеет быть высоким, грозным, нежным и шутливым. Ужасные, великолепные окрестности Кавказа, уходящие в небеса, покрытые вечными снегами горы, вспененные реки, спадающие с зубчатых обрывов в мрачные пропасти; дремучие леса, недоступные самим солнечным лучам; чеченцы, дикие и неумолимые; черкешенки, спокойные и очаровательные; и, наконец, память о родной стране, где без забот он начал младость, где первую познал он радость, где много милого любил, внушили поэту мысль о трогательной повести «Кавказский пленник», которая вышла в 1822 году с приложением портрета автора. Русский, плененный черкесом, — герой этой прекрасной повести. Он в оковах, уже потерял надежду воротиться в отчизну, воспоминания полнят его душу. В это время его полюбила молодая черкешенка. Ее смущение, частые вздохи, орошенные слезами черные очи, стремящиеся разделить его беду, открыли пленнику ее страсть. Но пленник, не надеясь даже на взаимность, носит в сердце любимый образ из родной страны. Умея ценить невинное чувство, он не хочет обманывать прелестную черкешенку и открывает ей свою прежнюю любовь. Безутешная дева, презирая месть, несвойственную своему полу, находит удобный момент освободить пленника из оков, указывает беглецу дорогу, провожает до пограничной реки и, уже уверившись в его безопасности, бросается в волны.
Чувство чистой, невинной любви, живущей лишь благом любимого человека, казалось, диктовало поэту вторую часть его повести; каждый стих ее рисует душу и обращен к душе. Повесть издана в переводе на немецкий язык с русским текстом в С.-Петербурге в 1824 году. Перевод, по мнению знатоков, обладает некоторыми достоинствами оригинала.
Aux douces lois des vers, je pliais les accents
De sa bouche aimable et naïve.
Впрочем, я писал «Бахчисарайский фонтан» единственно для себя, а печатаю потому, что. «*Недостатки, однако, выкупаются красотами поэзии, выбором и новизной выражений, притягательными образами, чистотой, сладостью и гармонией языка, подлинно музыкального. Уже только поэтому, не говоря о многом другом, невозможно было переводу передать красоты, принадлежащие одному оригиналу. Та же участь постигла чудесные творения Байрона в переводе во французскую прозу; однако же они не стали менее пользоваться спросом и влекут к себе читателя даже лишенные обаяния стиха.
Пушкин написал также роман под заглавием «Евгений Онегин». Начало этого произведения, а точнее, песнь первая вышла в С.-Петербурге в 1825 г. Она представляет собою описание жизни богатого молодого человека в столице. Прекрасные образы, а наиболее — гармония стиха, над которой, как кажется, автор вовсе не трудился, привлекают читателя. Многие строфы достойны сравнения с творчеством сумрачного певца Англии. Энтузиазм, встретивший сочинения молодого поэта**позволяет надеяться на продолжение истории Онегина. В «Полярной звезде», петербургском альманахе на 1825 год, помещены отрывки из двух новых поэм Пушкина: «Цыганы» и «Разбойники». Они сулят новые богатства российской словесности, и любители поэзии ждут с нетерпением их выхода» (Пер. Е. Ларионовой).
1 См. с. 302 и 307 наст. изд.
2 Предисловие переводчика начинается с общих рассуждений о романтической поэзии. Рогальский присоединяется к мнению Фђ В. Булгарина о романтической поэзии, высказанному в его примечаниях к напечатанной в булгаринских «Литературных листках» статье В. Н. Олина «Критический взгляд на «Бахчисарайский фонтан»» (ЛЛ. 1824. № 7) — см. с. 203 наст. изд.
3 Первая книга Адама Мицкевича, вышедшая в Москве (Sonety Adama Mickiewicza. Moskwa, 1826), вызвала полемику о романтической поэзии в польской и русской печати. Здесь, по-видимому, имеется в виду статьќ К. Бродзинского «Литературные известия» ( Brodziński K. WiadomСści Literackie // Gazeta Korespondenta Warszawskiego i Zagranicznego. 1827. № 71—72). «Московский телеграф» выступал как защитник и пропагандист творчества Мицкевича. В «Телеграфе», в частности, была напечатана рецензия Вяземского на «Сонеты» Мицкевича (1827. Ч. 14. № 7. Отд. 1. С. 191—222). Сам Мицкевич в 1826—1827 гг. жил в Москве, был близко знаком с Н. А. Полевым и принимал участие в «Московском телеграфе». См. подробнее: Полевой. С. 205—210, 417—418; Березина В. Г. Мицкевич и «Московский телеграф» // Адам Мицкевич в русской печати (1825—1955). M.; Л., 1957. С. 471—479.
Пушкин в польском переводе
Войти
Авторизуясь в LiveJournal с помощью стороннего сервиса вы принимаете условия Пользовательского соглашения LiveJournal
Пушкин и Мицкевич. Скованные одним плащом
«Вечером, в ненастье стояли двое юношей
Под одним плащом, взявшись за руки.
Один был странник, пришелец с запада,
Неведомая жертва царского гнета,
Другой – поэт русского народа,
Прославленный на всем севере своими песнями.
Они недолго, но близко были знакомы
И через несколько дней уже стали друзьями».
Так в подстрочном переводе начинается стихотворение «Памятник Петру Великому» из Отрывка III части «Дедов» Мицкевича. В Дрездене, бесконечно одинокий, поэт вспоминал о России, о Пушкине, о прекрасных иллюзиях, развеянных давно и безвозвратно.
Они сошлись. Волна и камень, Стихи и проза, лед и пламень.
Подобно Онегину и Ленскому, Пушкин и Мицкевич когда-то были приятелями, обедали в одних и тех же домах, много шумели по пустякам и поневоле напрашивались на сравнения.
Дамы предпочитали Мицкевича. «Какое бесподобное существо!» – позднее вспоминала А. П. Керн. – «Вот кто был постоянно любезен и приятен. Нам всегда было весело, когда он приезжал. Он был так мягок, благодушен, так ласково приноровлялся ко всякому, что все были от него в восторге. Часто он усаживался подле нас, рассказывал нам сказки, которые он тут же сочинял, и был занимателен для всех и для каждого».
Мицкевич же к картам был вполне равнодушен, и это их разделяло.
Впрочем, разнились они и во внешности, и в одежде, и в манерах. Благообразный, аристократически небрежный Мицкевич – а рядом с ним Пушкин, низкорослый и плешивый, вечно растрепанный, в лоснящемся поношенном фраке, в стоптанных сапогах с искривленными каблуками и дырявыми подошвами. В довершение ко всему, он был неловок за столом, при ходьбе неуклюже волочил ноги, а в остроумном его разговоре слишком часто мелькали словечки, не предназначавшиеся для дамских ушей.
«С неделю тому назад завтракал я с Пушкиным, Мицкевичем и другими», – писал С. Т. Аксаков своему другу С. П. Шевыреву. – «Первый держал себя ужасно гадко, второй – прекрасно. Посудите, каковы были разговоры, что второй два раза принужден был сказать: «Господа, порядочные люди наедине и сами с собою не говорят о таких вещах!»»
Забавнее всего, что в это же время поэт был влюблен в Марылю Верещакувну, с которой он познакомился летом 1820 года в Тухановичах. Вскоре Верещакувна вышла замуж, но ее роман с на этом не прекратился, а лишь перешел в иную, не столь возвышенную плоскость. Марыля и «венера» прекрасно знали друг о друге, и «венера» чувствовала себя глубоко оскорбленной. И лишь отъезд Мицкевича в Вильно положил конец этой запутанной опереточной истории.
Любил ли Пушкин заграничные театры? Вряд ли. Ведь в заграницах он не был и, по-видимому, не слишком туда стремился. Не знал иностранных языков. Байрона и Данте читал в переводах. разумеется, французских, так как именно французский был ему родным. Собственно, французский был родным для всего тогдашнего русского дворянства (вспомним «Войну и мир» Толстого). Но Пушкин с детства был таким откровенным франкоманом и так сильно ненавидел всё русское, что в Царскосельском лицее ему дали кличку «француз».Как вспоминал позднее его соученик С.Д.Комовский, «по страсти Пушкина к французскому языку называли его в насмешку французом, а по физиономии и некоторым привычкам обезьяною (и даже смесью обезьяны с тигром)». Именно по-французски были написаны первые стихи великого русского поэта. Но когда разразилась война 1812 года, эта чрезмерная «офранцуженность» стала вдруг неуместна, и 13-летнему Пушкину поневоле пришлось учить русский язык. Тогда же он стал переводить на русский свои ребяческие французские стихи. С этих-то стихов и началась новая русская поэзия.
Мицкевич же очень скоро вынужден был сменить русский климат на европейский. Но он к этому был вполне готов. В Виленском университете он получил разностороннее европейское образование. Тамошний курс наук включал в себя математику, физику, химию, классические и современные языки, риторику, логику и мировую литературу. При своей эрудиции и талантах, Мицкевич был способен преподавать что угодно и где угодно. Поэтому эмиграции он не боялся. Тем более, что у него, как и у Пушкина, уже был за плечами горький опыт изгнанничества.
Ни музы, легкие подруги прежних дней, изгнанного певца не усладят печали.
Как ни разнились характеры и судьбы двух поэтов, но на каком-то этапе события их жизни приняли один и тот же оборот. Их обоих сослали на юг, хотя причины ссылки были совершенно различны.
Пушкин был изгнан из столицы «для его же блага». Так сказал Александр I, без суда и следствия, собственной царскою рукой высылая его на юг. Никакой политикой здесь, естественно, и не пахло. «Зеленая лампа», в которой состоял тогда Пушкин, жила весьма специфическими интересами, страшно далёкими от декабризма и от какой бы то ни было революционной борьбы. Поговаривали даже о содомии. Бесконечные дуэли, пьяный разгул и дурные болезни – такова была жизнь Пушкина в эти злосчастные годы. И разумные люди, уже тогда видевшие в нём грядущую славу России, посоветовали царю от греха подальше выслать поэта из столицы.
Мицкевич же был сослан исключительно из-за политики и по приговору суда. Ему инкриминировалось участие в тайном обществе филоматов (в переводе с греческого – друзья знаний), которое существовало тогда в Виленском университете. Общество было полу-масонским, власти о нём знали, но филоматов не трогали, потому что Александр I на протяжении почти всего своего правления заигрывал с масонством и даже состоял в масонской ложе.
Однако в 1822 году его умонастроение резко переменилось, и он решил покончить с масонством. А филоматы как будто нарочно нарывались на неприятности. 3/15 мая 1823 года в Вильно имел место незначительный инцидент, обернувшийся весьма и весьма серьёзными последствиями. В местной гимназии во время перемены третьеклассники написали на доске: «Виват Конституции 3 мая! Сладостное воспоминание для нас, земляков!» Имелась в виду Конституция, принятая Чрезвычайным сеймом Речи Посполитой 3 мая 1791 г. и вскоре растоптанная наступившим вторым (1793 год) и третьим (1795 год) разделом Польши. Для жителей бывших польских земель, оказавшихся в составе чужих и чуждых империй, Конституция 3 мая стала знаменем борьбы за свободу.
Полиция отреагировала быстро и решительно. Филоматов, в том числе и Мицкевича, буквально в тот же день арестовали и бросили в подвалы монастыря. Никто из них не имел к этому делу ни малейшего отношения. Но виновных нужно было найти, и их нашли. После суда их дело рассматривала специальная императорская комиссия. От Мицкевича потребовали подписку о лояльности. А дальше дело поступило на рассмотрение царя, который и вынес окончательное решение. Оно оказалось относительно благоприятным. Бывшие филареты направлялись в распоряжение департамента просвещения, с тем, чтобы использовать их на учительских должностях в отдаленных губерниях (Вятской, Вологодской и т.д.).
Ещё томлюсь тоской желаний.
О роли этой женщины в биографии Пушкина российская наука стыдливо умалчивает. А меж тем, Собаньская владела его сердцем и помыслами до самой свадьбы и даже позже. В самый разгар сватовства к Наталье Гончаровой он писал ей: «Сегодня 9-я годовщина дня, когда я вас увидел в первый раз. Этот день был решающим в моей жизни. Чем более я об этом думаю, тем более убеждаюсь, что мое существование неразрывно связано с вашим; я рожден, чтобы любить вас и следовать за вами – всякая другая забота с моей стороны – заблуждение или безрассудство. Рано или поздно мне придется все бросить и пасть к вашим ногам. я испытал на себе все ваше могущество. Вам обязан я тем, что познал все, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, и все, что есть в нем самого ошеломляющего. » Именно ей, а не какой-нибудь Анне Петровне Керн, он посвятил одно из самых изумительных своих стихотворений: «Я вас любил: любовь еще, быть может. » Разумеется, в академических изданиях этой отсылки нет, но интересующиеся могут прочитать прелюбопытную статью Михаила Яшина в сборнике: «Утаённая любовь Пушкина» (Санкт-Петербург, 1997, с. 407-468).
Ко времени, когда Мицкевич появился в Одессе, чета Собаньских вновь была вместе. Блудный муж вернулся, а Амалия и её маленький сын умерли в Италии от чахотки, в нищете и в забвении.
Но это было потом. А в одесскую пору своей жизни она служила российской монархии верой и правдой.
И в эту женщину страстно влюбился Адам Мицкевич. По иронии судьбы, граф Витт был кураторором лицея им. Ришелье, куда поэт был направлен на работу. Но вакансий там почему-то не оказалось, и Мицкевич в избытке наслаждался досугом – а также и обществом прекрасной Каролины. Он посвятил ей бесчисленное множество эротических сонетов, отразивших все фазы его страсти: надежду, восторг, упоение, томное довольство, экстаз и тихое утреннее любование. Эти стихотворения Мицкевича вскоре сделались известны.
Но особый успех выпал на долю его «Крымских сонетов», созданных под впечатлением совместного с Каролиной путешествия в Крым. Странная это была поездка! Как остроумно заметил один исследователь, «это, по-видимому, единственый случай в истории литературы, когда путешествие, обогатившее мировую поэзию шедевром, было предпринято по инициативе полиции».
На борту полицейской яхты, отчалившей от берегов Одессы в последних числах августа 1825 года, собралась причудливая компания: Мицкевич и его друзья-филоматы, Каролина и Иероним Собаньские, брат Каролины – польский писатель Генрик Ржевуский, граф И. О. Витт и его лучший агент Александр Бошняк, прикрывавшийся обличьем энтомолога. Именно ему удалось выведать у филоматов кое-какие подробности, благодаря которым Витт раскрыл заговор декабристов. Впрочем, правительство не прислушалось к его депешам, а филоматы вскоре сообразили, с кем имеют дело, и горько раскаивались в своих неосторожных словах.
Эта история особенно потрясла Мицкевича из-за того, что он впервые столкнулся с проявлениями национализма у свободомыслящих и приличных (как он считал) русских людей. Представляю, как он ужаснулся бы, если бы узнал, что эта «дурная болезнь» русского либерализмамахровым цветом цветёт и поныне.
Но в мире том друг друга они не узнали.
По возвращении из этой странной поездки Мицкевич получил известие о том, что ему дозволено покинуть место ссылки и поселиться в Москве. В ответ на его ходатайство генерал-губернатор Москвы князь Дмитрий Голицин предоставил ему должность у себя в канцелярии.
Получив 161 рубль прогонных и 300 рублей на дорожные расходы, поэт отправился в путь. По прибытии ему присвоили XII ранг в чиновничьей иерархии. При скромных запросах Мицкевича, в таких условиях вполне можно было жить, тем более, что добросердечный Голицын по службе его особо не утруждал.
Москва приняла Мицкевича восторженно: в нем видели жертву государственного произвола. Начался длинный ряд обедов, легких романов безо всяких обязательств (один из них – с Каролиной Яних – чуть было не кончился свадьбой), светских раутов. В салонах Мицкевич охотно импровизировал по-польски и по французски, в стихах и в прозе – искусство, которое Пушкину никогда не давалось (не отсюда ли импровизатор из его «Египетских ночей»?). Порой в своих стихотворных фантазиях Мицкевич взмывал на такие высоты вдохновения, что публика разражалась слезами.
Вскоре в Москву приехал Пушкин, и состоялось их долгожданное знакомство. Несмотря на несходство их характеров и судеб, поэты почти сдружились. Вплоть до того, что в январе 1828 года Пушкин ходатайствал о Мицкевиче в Третьем отделении; однако на судьбе Мицкевича это никак не отразилось. Мицкевич с Пушкиным вдвоём навещали их общую старинную приятельницу Каролину Собаньскую. Знал ли Мицкевич, какие чувства пробуждала эта женщина в сердце его доброго друга? Знал ли он, как ненавидел Пушкин все то, что для литвинского поэта было беспредельно дорого?
«Униженная Швеция и уничтоженная Польша – вот великие права Екатерины на благодарность русского народа», – так писал Пушкин в 1822 году в своих «Заметках по русской истории XVIII века». К концу 20-х годов его имперские убеждения откристаллизовались в стройную систему. «Того и гляди, навяжется на нас Европа», – в этом была суть всех его политических воззрений. Он верил, что Россия должна противостоять Западу; что Польша служит буфером между ней и Европой; что отделение Великого княжества Литовского было бы для России катастрофой.
Лишь в эмиграции познал Мицкевич полную правду о Пушкине. Но он оказался благороднее российского витии: он почтил его гибель прекраснейшим некрологом, в котором, среди прочих, были такие слова: «Погрешности его казались плодами обстоятельств, среди которых он жил: все, что было в нем хорошего, вытекало из сердца». И этим сердцем оправдывалось все – даже то, что оправданию не подлежит. Юлия Андреева