Палачиха
В тускло освещенной одной свечкой спальне, на барской постели, среди раскиданных пуховых подушек сплелись два обнаженных женских тела. Княгиня, крепко схватив Любашу за талию, зарывалась губами и языком под светлый пушистый холмик ее лобка. Обе сладострастно вздрагивали при каждой следующей атаке.
О-о-о-Ох! – в полный голос взвыла Любаша и тягучая судорога пробежала по ее телу от головы до пят. Она затихла. Ольга Николаевна подняла лицо, мотнув головой, отерла от влаги щеки и губы о золотистые кудряшки на животе своей крепостной и, приподнявшись на локтях, уставилась на Любашу. В прекрасных темных глазах прыгали огненные чертики. На полных губах блуждала плотоядная улыбка, то и дело открывающая ровный жемчуг зубов. Обмершая было от только что перенесенного экстаза, Любаша приоткрыла глаза.
— Ох, как сладко-то! – прошептала она, томно закатывая глаза.
Барыня привстала и ласково, но властно заставила девушку повернуться на живот. Она уселась рядом подогнув под себя одну ногу, ступня другой, вытянутой ноги оказалась возле лица Любаши. Нежная ладошка легонько пробегала по тугому юному телу от горячего затылка вдоль позвоночной впадины, по лопаткам, снова по позвоночнику до двух очаровательных ямочек пониже талии. Пальчик княгини потрогал еще свежие темно синие рубцы на ягодицах. Они уже подсохли от масла но были распухшими и твердыми. Палец пробегал по ним как по ребристой поверхности стирального валька.
— Ну что, рабыня, сладко тебе?
— Ой, барыня-голубушка, уж так-то сладко, так сладко. – затараторила Любаша повернув прижатое щекой к простыне лицо к хозяйке.
— Да как же можно не хотеть этакой-то сладости!
— А ежели сечь тебя буду? – последовал чувствительный шлепок прямо по иссеченному месту.
— Мне нравится! Лижи мне пятки, рабыня! Только слезай с кровати и встань на колени, как положено! Вот тут, чтобы мне тебя хорошо было видно в зеркале.
Любаша тут же выполнила приказание и встав на колени в самой унизительной позе долго вылизывала пятки своей госпожи.
— Ох, хорошо! Ладно хватит! – Ольга Николаевна почувствовала что возбуждена настолько, что пора перейти к более существенной части, которая должна завершить это чудное ночное приключение. – Ко мне – ползи на коленях! Я должна поблагодарить тебя за такое удовольствие, – и когда девчонка подползла стуча коленками поближе, на нее обрушились две звонкие пощечины. “Палачиха! Ну, истинно, палачиха!”
– Теперь целуй руку! Ну вот и хорошо! Вот и славно! – барыня нагнулась обняв Любашу за шею расцеловала ее, сперва осушив поцелуями выкатившиеся было слезы, а потом нежно и сладко в губы.
— Залезай скорей сюда! Я буду целовать тебя – там! А ты меня.
Через минуту комнату огласили сладострастные стоны обеих женщин. На них с жеманной полуулыбкой смотрел князь Алексей из портретной рамы.
Когда княгиня отъезжала к супругу в Петербург, Любаша села в карету подле барыни, и вся дворня, включая важного мажордома Константин Захарыча, прощаясь с ней называла ее не иначе, как Любовью Савельевной…
Раб чистит сапоги языком
45. САМОЕ ГРЯЗНОЕ РАБСТВО
— Вот как твой мальчишка греет котлы! — сказала недовольно маркиза дочери. — Спит себе часов по девять и не следит ни за какими там стрелками.
— Будем его сечь, вот он и будет следить, — пожала плечами, словно взрослая, Софи.
— Простите, пожалуйста! — завопил Жик. — Простите меня, что я уснул, я вчера весь день полы мы-ы-ыл.
Старшая хозяйка махнула рукой, повернулась и ушла.
— Нет, не простим, — ответила за нее Софи. — Нама, высеки его.
Негритянка взяла мальчика за плечи, прижала грудью к теплой решетке и защелкнула руки в специальные кольца, как у королевы на позорном столбе. Раб оказался вытянут и пристегнут задом наружу.
— Повизжи, повизжи, — сказала Софи, — не будешь столько спать.
Нама секла беззащитного голыша методично, не обращая внимания на его крики. Когда перемазанные углем ягодицы раскраснелись и вспухли, а первый прут сломался, второй стал обрабатывать ляжки голого мальчика. Третий прут прописывал одну за другой полосы на извалявшейся в угле спине.
— О-о-о-оо-аай! — мотал головой и плясал у решетки раб.
— Еще ему, еще, — жестоко приговаривала младшая госпожа.
Забыв о колющемся угле под ногами, Жик подскакивал при ударах, сверкая черными пятками и визжа во все горло. Пока мальчишечий визг не перешел снова в хрип, пока сил Жика хватало хотя бы на виляние задом, наказание не прекращалось. Наконец, допоров раба, горничная бросила обломки прутьев в котел и отстегнула руки вопящего от решетки. Не помня себя от боли, голыш присел на корточки и инстинктивно пополз прочь от котлов. Натянувшаяся цепь рванула его за шею и не пустила дальше.
— А-а-аооо-ооо. — выл сеченый. — Про-о-оааа-аоо-остите.
— Вставай и кидай уголь, — жестоко приказала фрейлина. — А то прикажу сечь тебя еще больнее.
Раб вскочил, корчась от боли в спине, заде и ногах, живо схватил совок и покидал уголь в котлы, пока стрелка не вернулась на свое место. Повернувшись назад, он увидел, что Софи стоит одна. Нама уже ушла.
— Жик, — сказала Софи. — Ты должен делать все, что я говорю, понял? Иначе тебя будут вот так сечь.
— Понял! — испуганно воскликнул тот, размазывая слезы по серому от пыли лицу. — Й-яя все-о-о сделаю.
— Тогда, — манерно показала пальцем девчонка, — подползи ко мне на четвереньках.
Мальчик-раб повиновался и почувствовал, что губы его коснулись серой туфли младшей госпожи.
— Оближи мне обувь, — велела девчонка, — а то тут у тебя грязно.
Выпоротый Жик, давясь, стал лизать гладкую поверхность туфли. Он поймал себя на мысли, что раньше целовал Софи ноги, а теперь ему это уже недоступно.
— Эвелина, иди сюда, — сказала между тем фрейлина.
— Лижи и ей, — был приказ.
— Мы к тебе в гости пришли, — сказала, дразнясь, Эвелина, — а ты нас даже сесть не пригласил.
— А я ч-ч-чего. — запинаясь, всхлипнул раб. — У меня нет ничего.
— Тогда сам стой стульчиком, — захохотала Эвелина и уселась ему на голую, только что высеченную спину. Жик завыл от боли.
— Чего орешь? — поинтересовалась гостья. — Больно?
— Не вой, — сказала Софи, — а то сейчас еще высечем. Жик, ты помнишь, как нас во дворце не хотел на “вы” называть? Чего это ты был такой упрямый?
— Ничего, теперь будешь, — оборвала раба Софи. — А если будешь меня любить, то разрешу даже выйти на улицу, понял? По травке голышом побегать, хи-хи.
Эвелина тем временем встала со спины котельщика, приподняла свое платье, и забавляясь, зажала между голенями горячие щеки выпоротого Жика. Мальчик почувствовал, что ему не просто больно и стыдно, но и немного хорошо.
— Убери ноги с моего раба, — недовольно попросила Софи. — Он же грязный, испачкаешься.
— А я тебя тогда голого поцелую, — пообещала рабу подруга госпожи, отпуская его щеки. — А пока что вставай с четверенек и смотри, не спи.
Палачиха
В тускло освещенной одной свечкой спальне, на барской постели, среди раскиданных пуховых подушек сплелись два обнаженных женских тела. Княгиня, крепко схватив Любашу за талию, зарывалась губами и языком под светлый пушистый холмик ее лобка. Обе сладострастно вздрагивали при каждой следующей атаке.
О-о-о-Ох! – в полный голос взвыла Любаша и тягучая судорога пробежала по ее телу от головы до пят. Она затихла. Ольга Николаевна подняла лицо, мотнув головой, отерла от влаги щеки и губы о золотистые кудряшки на животе своей крепостной и, приподнявшись на локтях, уставилась на Любашу. В прекрасных темных глазах прыгали огненные чертики. На полных губах блуждала плотоядная улыбка, то и дело открывающая ровный жемчуг зубов. Обмершая было от только что перенесенного экстаза, Любаша приоткрыла глаза.
— Ох, как сладко-то! – прошептала она, томно закатывая глаза.
Барыня привстала и ласково, но властно заставила девушку повернуться на живот. Она уселась рядом подогнув под себя одну ногу, ступня другой, вытянутой ноги оказалась возле лица Любаши. Нежная ладошка легонько пробегала по тугому юному телу от горячего затылка вдоль позвоночной впадины, по лопаткам, снова по позвоночнику до двух очаровательных ямочек пониже талии. Пальчик княгини потрогал еще свежие темно синие рубцы на ягодицах. Они уже подсохли от масла но были распухшими и твердыми. Палец пробегал по ним как по ребристой поверхности стирального валька.
— Ну что, рабыня, сладко тебе?
— Ой, барыня-голубушка, уж так-то сладко, так сладко. – затараторила Любаша повернув прижатое щекой к простыне лицо к хозяйке.
— Да как же можно не хотеть этакой-то сладости!
— А ежели сечь тебя буду? – последовал чувствительный шлепок прямо по иссеченному месту.
— Мне нравится! Лижи мне пятки, рабыня! Только слезай с кровати и встань на колени, как положено! Вот тут, чтобы мне тебя хорошо было видно в зеркале.
Любаша тут же выполнила приказание и встав на колени в самой унизительной позе долго вылизывала пятки своей госпожи.
— Ох, хорошо! Ладно хватит! – Ольга Николаевна почувствовала что возбуждена настолько, что пора перейти к более существенной части, которая должна завершить это чудное ночное приключение. – Ко мне – ползи на коленях! Я должна поблагодарить тебя за такое удовольствие, – и когда девчонка подползла стуча коленками поближе, на нее обрушились две звонкие пощечины. “Палачиха! Ну, истинно, палачиха!”
– Теперь целуй руку! Ну вот и хорошо! Вот и славно! – барыня нагнулась обняв Любашу за шею расцеловала ее, сперва осушив поцелуями выкатившиеся было слезы, а потом нежно и сладко в губы.
— Залезай скорей сюда! Я буду целовать тебя – там! А ты меня.
Через минуту комнату огласили сладострастные стоны обеих женщин. На них с жеманной полуулыбкой смотрел князь Алексей из портретной рамы.
Когда княгиня отъезжала к супругу в Петербург, Любаша села в карету подле барыни, и вся дворня, включая важного мажордома Константин Захарыча, прощаясь с ней называла ее не иначе, как Любовью Савельевной…