Японские народные сказки в переводе В.Марковой
Земляника под снегом: Сказки японских островов / Пересказ с яп. В.Марковой; Рис. Г.Калиновского. — М.: Дет. лит., 1968. — 136 с.: ил.
Японские народные сказки / [Сост. и ил. К.Чёлушкина; Пер. В.Марковой]. — М.: Знак, 1994. — 68 с.: ил. — (Череда).
Японские сказки / Пер. с яп., [предисл., коммент.] В.Марковой; Ил. К.Чёлушкина. — М.: Дрофа, 2002. — 208 с.: ил.
Журавлиные перья: Японские народные сказки; Песенки; Стихи японских поэтов / Пересказала В.Маркова; Рис. М.Митурича. — М.: Фортуна ЭЛ, 2004. — 112 с.: ил. — (Книжная коллекция).
Вне Японии японские народные сказки стали широко известны в конце XIX века, когда Ивая Садзанами написал книгу для детей на разговорном языке, что было у него на родине неслыханным новшеством. Книгу перевели в разных странах, в том числе в России (Садзанами Ивая. Нихон мукаси банаси: Японские сказки / Пер. с яп. с примеч. В.М.Мендрина. — СПб., 1914).
В самой Японии литературная запись преданий и сказок имеет тысячелетнюю историю. В IX веке был создан сборник «Японские записи о чудесах и удивительных происшествиях», в XI-м — сборник «Стародавние повести», в XIII-м — «Рассказы, подслушанные в Удзи», в XVIII-м — «Рассказы отоги» (отоги — спальник сёгуна, во время ночного дежурства он рассказывал господину занимательные истории). В ХХ веке фольклор научно систематизировали. После Второй мировой войны возник особый интерес к сказкам отдельных местностей. Именно тогда Мацутани Миёко собрала сказки префектуры Нагано и написала детскую книгу «Таро — сын Дракона». У нас повесть перевела Г.Ронская и иллюстрировал Г.Калиновский (Мацутани М. Приключения Таро в стране гор. — М., 1970). В разных префектурах энтузиасты объединялись для сбора и изучения деревенских и храмовых преданий и сказок.
Японские сказки — мукаси-банаси, «рассказы старины» — весьма разнообразны. Среди них есть рассказы о животных, рассказы о соседях, рассказы об оборотнях, повествования о чудесах, моралистические сказки, смешные сказки. Есть сказки-шутки. В них могут перечисляться падающие с дерева каштаны или прыгающие в воду лягушки, пока слушатель не взмолится: «Хватит!», — или не заснёт.
В давние времена сказки полагалось рассказывать только по вечерам, днём следовало трудиться. Была даже пословица: «Если днём рассказывать, то мыши смеяться будут».
Хорошо рассказывать (или читать) по вечерам волшебные сказки и легенды! О Небесном Пастухе и Небесной Ткачихе, которые встречаются лишь раз в году. О фее Лунного блеска. О горном демоне тэнгу, о лесной колдунье ямамбе. О лисах-оборотнях и оборотнях-барсуках, которые превращаются в разных людей и во всевозможные предметы. О боге Дзидзо, «Дзидзо с грязными ногами», который помогает крестьянам в полевых работах, охраняет путников и детей…
Японские сказки с любовью издаются в России. Для их перевода и объяснения много потрудилась Вера Маркова. Иллюстрации Мая Митурича, Геннадия Калиновского, Кирилла Чёлушкина замечательны тем, что, до некоторой степени следуя традициям японского искусства, остаются — у каждого из художников — совершенно своеобразными.
Серьёзную, но вполне популярную книгу японских сказок выпустило издательство «Наука»:
Японские народные сказки / Сост. и пер. с яп. В.Н.Марковой; Предисл. и примеч. В.Н.Марковой и А.Р.Садоковой. — М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1991. — 394 с.
И слово стало чудом. Переводы Веры Марковой
Однажды посетительница нашей выставки «Япония. Куклы, сказки и легенды» удивилась:
— Я всегда думала, где я и где Япония? А оказалось, что она гораздо ближе, чем я могла предположить! Благодаря сказкам! Таким похожим на наши и таким понятным!
Зададим вопрос иначе:
— Где мы – и где Япония десятого или семнадцатого века? Как нам сейчас можно хоть что-то понять о том далеком времени? Как приложить к нашим знаниям эти истории из чуждого нам мира?
Но – мы читаем древние японские романы и повести, и они нам вполне понятны, мы даже можем наслаждаться прочитанным! Это стало возможным не только благодаря японским поэтам и писателям, но и во многом (а может быть и в первую очередь!) благодаря выдающимся переводчикам, среди которых ярко горит звезда талантливой переводчицы со старояпонского, филолога, исследователя классической японской литературы, поэтессы Веры Николаевны Марковой.
Мы не ошибёмся, если скажем, что Вера Николаевна Маркова, которую высоко ценят и любят уже несколько поколений наших читателей, открыла для них мир японской литературы. Словом сотворила чудо.
При этом Вера Маркова старалась писать о японской литературе понятно, чтобы любой читатель мог расширить свой горизонт, почувствовать себя в этой сфере литературы легко и свободно, и, познакомившись, полюбить.
Российские японоведы ставят Веру Маркову в один ряд с самыми именитыми отечественными учеными-востоковедами непосредственно после имени ее учителя, академика Конрада, основателя российской школы японоведения.
Интересные записи о встречах с Верой Марковой сделал писатель Александр Трофимов:
«В российской японистике она совершила переворот, создала уникальные подражания японской поэтической миниатюре. В переводах и статьях Марковой соединились замечательный дар ученого-филолога с интуицией и мастерством поэта. Японская литература впервые открылась русской культуре как целостный мир, стройная художественная система. Нет жанра, который не был бы представлен в ее многолетней подвижнической работе. Вера Маркова блистательно перевела на русский язык многие шедевры, созданные гением японского народа».
Также Александр Трофимов приводит слова Веры Марковой о переводах: «Самое трудное для переводчиков поэтических текстов с японского – отбор тех стихов, которые смогут органично войти в иной язык. Приходиться перечитывать тысячи и тысячи стихов, чтобы отобрать те, которые дойдут до русского читателя. Переводчики – это мосты, соединяющие культуры, народы и цивилизации в пространстве и во времени. Велика их роль в сближении народов, в созидании их братства. Есть стихи (особенно много их среди хокку), которые даже в подстрочном переводе сохраняют дух, поэтичность, образность исходного текста. Тут уж ничего не нужно изменять или добавлять – именно из таких текстов получаются лучшие переводы. Здесь без Божией помощи ничего не сделать». Свои удачи в поэтических переводах Вера Николаевна объясняла именно помощью свыше, а также помощью своих учителей – «двух Николаев» – выдающихся востоковедов Николая Александровича Невского и Николая Иосифовича Конрада и, конечно же, покровительством «третьего Николая» – святителя Николая Японского».
Уважение и любовь к японской литературе видна в каждой статье-предисловии, которыми Вера Николаевна предваряла свои переводы.
Например, в предисловии к «Повести о прекрасной Отикубо» она пишет, что эта история несколько наивна и простодушна, но в ней много юмора и тонкой наблюдательности. Переводчица постаралась как можно точнее донести до читателей особенности того времени, и как будто разворачивает перед ними «длинный свиток, на котором в красочных, неповторимых подробностях запечатлены картины нравов и быта давно исчезнувшей эпохи».
А сборник японских народных сказок, начинающийся научной статьей (но написанной понятным языком!) открывается такой картинкой, нарисованной переводчицей:
«Тихо падает снег. Большие белые хлопья неслышно опускаются на землю. Вот уже не виден горбатый мостик через горную речку, под тяжестью снега склонились ветви старой сосны. Кажется, мир замер. Он объят тишиной и холодом…Но нет. В жаровне весело мигают угольки, и можно еще ближе придвинуться к очагу, ощутить тепло жаркого новогоднего огня и, затаив дыхание, слушать и слушать сказки…Голос сказителя все дальше, он призывно зовет за собой».
Как бережно и осторожно вводит переводчица своего читателя в мир японской литературы!
А кто не знает одно из известнейших стихотворений Мацуо Басе в переводе Веры Марковой:
Ворон сидит одиноко.
И вот какое сравнение этого хокку с рисунком (уже в предисловии к другому сборнику Басё) предлагает переводчица: «Стихотворение похоже на монохромный рисунок тушью. Ничего лишнего, всё предельно просто…Поэтический образ, казалось бы, чуть намечен, но обладает большой ёмкостью и, завораживая, уводит за собой. Кажется, что смотришь в воды реки, дно которой очень глубоко. И в то же время он предельно конкретен».
После такого объяснения кажется, что глубины японской поэзии становятся для тебя прозрачными – понятными, ясными, притягательными.
А перевод Верой Марковой знаменитого стихотворения Басё «Старый пруд» по праву считается одним из самых удачных:
Прыгнула в воду лягушка.
Вера Николаевна Маркова родилась 112 лет назад.
Она была награждена орденом Благородного Сокровища – за популяризацию японской культуры в России.
Авторитетнейший переводчик, талантливый поэт.
Кстати, она считала, что существуют три абсолютных вершины мировой поэзии: древнегреческая поэзия, японская поэзия и русская поэзия.
Японские сказки в переводе марковой
Тихо падает снег. Большие белые хлопья неслышно опускаются на землю. Вот уже не виден горбатый мостик через горную речку, под тяжестью снега склонились ветви старой сосны. Кажется, мир замер. Он объят тишиной и холодом… Но нет. В жаровне весело мигают угольки, и можно еще ближе придвинуться к очагу, ощутить тепло жаркого новогоднего огня и, затаив дыхание, слушать и слушать сказки… Голос сказителя все дальше, он призывно зовет за собой. И вот вы уже там, где на горной тропинке караулит путника проказник-барсук, где в пучине вод ждет прекрасного юношу дочь Морского царя, там, где глупец Сабуро наказан за свою неповоротливость, а две несмышленые лягушки из Осака и Киото вновь и вновь отправляются в дальний путь…
Смешные и грустные, лукавые и назидательные, японские сказки — душа и совесть народа, источник его вдохновения и мерило его культурных достижений.
Издавна в Японии сказки передавались из уст в уста как бесценное наследие предков, как важнейшая сакральная реликвия. Ведь недаром сказки рассказывались в Японии и в кругу семьи, и при большом стечении народа в дни праздников, и при исполнении наиболее значимых ритуалов, связанных с магией плодородия.
Время вносило свои коррективы в старинные традиции. И японский фольклор переживал непрерывный процесс обновления и трансформации. В быт японской сказки прочно входили реалии нового времени, а исконные понятия нередко отходили на второй план. Можно сказать, что сказки, известные по современным записям, запечатлели быт и нравы Японии периода позднего феодализма, но сохранили при этом черты и более ранних эпох. В новейшее время естественно и прочно вторглись в обиход японской сказки приметы современности. И уже никого не удивляет то, что лисица морочит машиниста, обернувшись встречным поездом, а лукавый барсук болтает по телефону.
Географическое положение Японии как островного государства, ее история как страны, почти закрытой для внешнего мира на протяжении XVII–XIX вв., способствовали созданию на Японских островах уникального культурного заповедника. Однако сегодня можно с сожалением говорить о том, что обрядовой культуре, песенному и повествовательному фольклору, исстари питавшим традиционную жизнь японцев, грозит опасность забвения. Засилье массовой культуры, урбанизация общества, быстрая смена школ и направлений в искусстве поставили не только Японию, но и многие другие страны мира перед необходимостью защиты и сохранения бесценного культурного достояния — народного искусства.
Фольклорное наследие японцев огромно. Особенно многочисленны разнообразные по форме и содержанию произведения повествовательного фольклора. Характерной чертой японских сказок и легенд является их различие и по исторически сложившейся форме бытования, и по степени современного восприятия; они как бы подразделяются на три большие группы. Наиболее живучи и устойчивы так называемые «великие сказки». Они известны всем. Без этих сказок немыслимо детство ни одного ребенка, на их морали воспитано не одно поколение японцев. Для этих сказок в японской фольклористике существует даже своеобразный термин — дарэ дэ мо ситтэ иру ханаси («сказки, которые знают все»). А такие из них, как «Момота-ро», «Воробей Резаный Язычок», «Гора Катикати», «Дед Ханасака» (в данном сборнике под названием «Пепел, лети, лети!») и «Ури-химэ и Аманодзяку» по праву вошли в мировую сокровищницу сказок.
Замечательной особенностью бытования японских сказок можно считать то, что на протяжении веков в каждой области, городе, местечке или деревне формировалось свое собственное представление о сказке, о ее сюжете и персонажах. Сказки каждой префектуры Японии — это своеобразный фольклорный мир со своими законами и канонами. И потому сказки Осака, брызжущие задором и лукавством, никогда не спутать с утонченно-романтическими сказками Киото, а простодушные сказки южных островов Рюкю — с суровыми и строгими сказками северного острова Хоккайдо.
И наконец, среди японских сказок выделяется значительная группа локальных сказок, которые условно можно было бы назвать храмовыми, так как зачастую они известны лишь в небольшой деревне или храме. Их особенность заключается в том, что, несмотря на сохранение внешней сказочной формы (т. е. признание того, что действие происходит в некоем неизвестном месте с достаточно абстрактными героями), эти сказки глубоко привязаны к породившей их местности. Повествование о барсуке-оборотне обязательно ассоциируется у слушателя с тем барсуком, который, как считают, обитает в храмовой роще, а старик со старухой — те самые, которые когда-то жили у подножия близлежащей горы.
По такому же принципу подразделяются и остальные жанры японского повествовательного фольклора: легенды, предания, былинки и т. д.
Японские сказки разнообразны не только по форме бытования и восприятия, но и по жанрам. Современное жанровое деление сказок, принятое в японской фольклористике, носит черты древних дифференциаций повествовательных произведений. В его основе лежит содержательное осмысление текста. Сказки о глупцах, недотепах, хитрецах и обманщиках объединяются, как правило, в жанр варай-банаси («смешные сказки»). К жанру о-бакэ-банаси («рассказы об оборотнях») относятся все страшные сказки: о привидениях, таинственных исчезновениях, о ночных происшествиях на горной дороге или в заброшенном храме. Жанр фусаги-банаси («о том, что необычно») включает повествования о различных чудесах — добрых и не очень, но всегда поражающих своей оригинальностью и эмоциональной глубиной. Ряд сказок объединен и в жанр тиэ-но ару ханаси («о том, что умно»). Это своего рода дидактические сказки-притчи, нередко с прозрачно выраженной моралью. По своему содержанию они очень близки сказкам, относящимся к жанру добуцу-но ханаси («рассказы о животных»). В дидактических японских сказках наиболее часто многочисленные перипетии происходят именно с животными. Таким образом, в японском фольклоре и сказки о животных, и дидактические сказки наиболее ярко выражают общечеловеческую мораль: не будь жадным, не будь завистливым, не будь злым.
Можно выделить популярные тонари-но дзисан-но ханаси («рассказы о соседях»). Разнообразные по сюжету и социальной направленности, сказки о соседях представляют собой комплекс бытовых повествований, порой перерастающих в народные новеллы.
Популярны в Японии и всевозможные сказки-шутки, известные под названием кэйсики-банаси (досл. «сказки только по виду»), например так называемые нагай ханаси («длинные рассказы»), в которых монотонно могут пересчитываться падающие с дерева каштаны или прыгающие в воду лягушки до тех пор, пока слушатель не закричит: «Довольно!» К сказкам-шуткам относятся и мидзикай ханаси («короткие рассказы»), по сути — докучные сказки, которыми подчас охлаждали пыл надоедливых слушателей, бесконечно требующих новых и новых историй. В префектуре Нагасаки, к примеру, бытовала такая форма самозащиты сказителя: «В старину это было. А-ан. На озере плавало множество уток. Тут пришел охотник. А-ан. Прицелился он из ружья. А-ан. Рассказывать дальше или не рассказывать?» — «Расскажи!» — «Пон! Выстрелил, все утки улетели. Сказке конец».
В японской фольклористической традиции все перечисленные разновидности сказок объединяются единым термином — «мукаси-банаси», что дословно означает «рассказы старины».
Судя по всему, определение сказок как мукаси-банаси — явление истинно народное и достаточно древнее в отличие от других терминов, обозначающих жанры японского фольклора, так как он сохранил исконно японское фонетическое звучание (в отличие, к примеру, от термина «легенда» — «дэнсэцу», происхождение которого связано с китайским термином «чуаньшо», имеющим аналогичное значение).